ОРАНИЕНБАУМСКИЙ ПАРК

Свободный день. Не получилось встречи.
Все наши планы так непрочны летом:
жара, по телевизору футбол.
А день был только тоненько намечен,
но обладал и контуром, и цветом.
Был отменен и все-таки пришел.

И это обесцвеченное время
теперь одна я проживаю в парке.
Не будь меня, он был бы вовсе пуст.
Сегодня все не встретились со всеми.
На чистом небе ни одной помарки,
и, как отличник, аккуратен куст.

Всё это так безжалостно и просто,
всё это так безрадостно и голо,
и всем ведь не до нас, в конце концов.
Лишь два сосредоточенных подростка
из городской художественной школы
угрюмо наблюдают за дворцом.

Вооружившись нежной акварелью,
они следят за северным фасадом:
не выкинет ли хитрости какой…
Они ему изрядно надоели,
растаять он готов под строгим взглядом,
рассыпаться, коснись его рукой.

И всё же им позирует послушно.
Они не подберут, конечно, тона,
и затевают завтрак на траве.
А две змеи всё терпеливо душат
по замыслу богов Лаокоона
и двух его несчастных сыновей.

УБОРКА

Вещей, простых и настоящих,
мне не хватало.
С трудом открыла нижний ящик —
всё заедало!

Больничный пасмурного цвета,
не раз продленный,
и профсоюзного билета
мундир зеленый…

На снимке бледном и размытом
под икс-лучами
мой зуб ещё болел пульпитом,
белел печально.

Смешались скрепки, папки, люди,
медикаменты,
открытки: яблоки на блюде
и пляж, где тенты.

Я запихнула всё обратно,
отбросив жалость, —
лицо двоюродного брата
слегка помялось.

А помню брата я нескладным,
всегда последним,
в Таврическом саду прохладном —
девятилетним.

И скобку на зубах, и папку, —
на ней съезжали
с горы зимой, в сугробе шапку…
Беда с вещами!

Их тьмы и тьмы. Какие тучи
легли на плечи!
Я помню всё гораздо лучше,
чем эти вещи.

Я, собственно, письмо искала:
«Ушел туда-то…»
Слова я помню: там их мало,
вот только дата!

Я помню, что начало лета,
я — в чем-то желтом.
Как знать, что на тебе надето,
когда «ушел» ты?

Какой был год, узнать бы точно,
и как давно мы
пожизненно теперь, бессрочно
с тобой знакомы.

* * *

Кончилось письмо, страница, строчка.
Влажный сумрак разведя руками,
вплыть в обложку. Где-то там есть точка,
между письменным прибором и очками,
та, в которой на листе бумаги
начиналось, скажем: «Здравствуй, Оля».
В пасмурности этой столько влаги —
воротник поднимешь поневоле.
Пожила, но не осталась скука,
холодно и нечего украсть ей.
Комната пуста и близорука —
ничего не видит дальше счастья —
суховатым словом «переписка»
обозначить с жизнью отношения,
как бы та ни подходила близко,
не спросив на это разрешенья.
Будем наводить мосты пунктиром,
из обложки пасмурного цвета
будем переписываться с миром,
«Здравствуй», — выводить и ждать ответа.

* * *

Видишь не дальше носа — такой туман.
Упираешься взглядом в пустой товарный вагон.
Сопротивляясь, пространство вытолкнет, как лиман,
в ту же точку, откуда брали разгон.


Да, перемены есть: тогда гобой
в переходе метро сопел, теперь — кларнет.
Но все происходит с тобой, опять с тобой.
Это все еще ты, а прошло, например, семь лет.


Так плыви себе под кларнет, гобой, фагот.
Суетись, пританцовывай, не понимай,
почему тебе нужен этот, не близок тот,
и тебя выбирает хам, войдя в трамвай.


В ту секунду, когда поймешь, какой закон
возвращает тебя в неясность из пустоты,
и откроется горизонт, отойдет вагон,
вдруг окажется: это уже не ты.

* * *

Сказав «Прощай», ты остаёшься жив,
и то же слово выслушав в ответ,
ты застываешь, трубку положив,
и смотришь на какой-нибудь предмет.


Следишь, угрюмый снайпер, вор, шпион,
упрямый испытатель злой тоски,
как в вазе раскрывается пион,
лениво разнимая лепестки.


Теперь ты и цветку, и вазе враг.
Пропасть, как и положено вещам,
они стремятся. Спрятаться во мрак.
Вещей не существует по ночам.


Ты, повторяю, жив, а прочих нет.
Выбрасывая новые «прощай»
в холодный, по ночам горящий свет,
в тебе одном вращается праща.